Иван Андреевич Крылов

21 ноября 1844 года ушел из жизни Иван Андреевич Крылов. 
Литературу Крылов считал призванием, но у него была и вполне обыденная профессия: он трудился в императорской публичной библиотеке и слыл большим любителем книг, даже коллекционировал редкие издания. Басни Крылова, сюжеты многих из которых он позаимствовал у Эзопа и Лафонтена, были далеко не так безобидны, как может показаться на первый взгляд. За полным недомолвок эзоповым языком скрывалась жесткая критика современного баснописцу общества. Неудивительно, что его произведения подвергали не менее жесткой критике и запрещали к публикации. Цензура в его смягчилась лишь после смерти Екатерины Второй, которая недолюбливала его за насмешки над ее порядками и даже подвергала литератора преследованиям. 

Работать начал в 10-летнем возрасте, так как после смерти его отца и без того бедная семья вообще осталась без средств. Чтобы хоть как-то помочь матери, мальчик поступил на службу в Тверской суд. Позже семейство, потерявшее кормильца, перебралось в Петербург, где мать Вани смогла получить пенсию по вдовству. Крылов был во всех отношениях выдающимся классиком. Из-за пристрастия к еде он славился тучностью и часто становился объектом шуток окружающих. Причем разной степени остроты: от легкой иронии до откровенного сарказма. Но всегда с достоинством выходил из неловких ситуаций. Однажды, гуляя по улице, он услышал, как нагловатые молодые люди назвали его тучей. Иван Андреевич отреагировал мгновенно: «Да, вот и лягушки что-то расквакались». 

Иван Андреевич был страстным обжорой. Начавшись с «отменного аппетита», обжорство со временем превратилось в страсть, которую Крылов, казалось, совсем не стремился победить. Сокрушался по поводу дворцовых обедов, откуда всегда уходил голодным: суп подают чуть на донышке, пирожки — с грецкий орех, на десерт, стыдно сказать, пол-апельсина с вареньем, за добавкой не дотянешься… Сущее наказание для того, кто знает толк в еде! А потому он не имел привычки отказываться от вкусностей. На одном из обедов у императрицы Марии Федоровны, чувствующий неловкость за соседа Жуковский шепнул Крылову: «Откажись хоть раз! Дай императрица тебя попотчует». В ответ от продолжавшего «нагружать» тарелку Крылова услышал: «А вдруг не попотчует!» Друзья, знавшие об отменном аппетите Крылова, обычно готовили на званый обед дополнительное кушанье или предлагали специальное меню – исключительно для Ивана Андреевича. На одном из таких обедов, увидевший вынесенное произведение искусства из громадных гусиных печенок и трюфелей, Крылов сделал вид, что обижен – о «сюрпризе» его не предупредили. На слова хозяина: «Найдется ли еще местечко?», самодовольно и иронично оценивая собственные габариты, Крылов протянул: «Место-то найдется, но какое? Первые ряды все заняты, партер весь, бельэтаж и все ярусы тоже. Один раек остался». Он предпочитал не ложиться спать натощак: тарелочку кислой капусты да кувшинчик кваска на сон грядущий – так, на всякий случай, чтобы в горле не пересохло. 

Если будучи в Петербурге Крылов периодически пытался «соответствовать», то где-нибудь в глуши, на даче расслаблялся окончательно. Однажды это чуть не стоило ему жизни. Отдыхая у одного из друзей в загородном доме, Крылов отправился на прогулку. Традиционно с взлохмаченными волосами, но на этот раз… в чем мать родила. Местные крестьяне приняли бродящего в роще Крылова, размышляющего, видимо, над очередным сюжетом, за лешего и попытались его утопить. Наудачу вернулся хозяин дачи, который спас «хозяина леса» и уговорил впредь не пугать аборигенов своим эксцентричным внешним видом. Впрочем, гений не внял совету: во время визита князя Голицына, Крылову было лень спросонья одеваться и он уселся к конторке голышом. Увидев картину, князь не смог удержаться от смеха: «Вот люблю Крылова! Вечно за своим делом! Жаль только, что слишком легко одет». 
Еще одной странностью Крылова была страсть к пожарам. Ни один петербургский дом не полыхал без его личного «участия». Чем привлекала баснописца стихия огня? Почему он с несвойственным ему проворством спешил на очередную катастрофу? Возможно, он искал новые характеры для своих историй, ведь, как известно, в стрессовых ситуациях обнажаются все скрытые тайники человеческой души. Видимо, зная о пристрастии Крылова к огню, его арендодатель предложил подписать контракт, в котором Крылов, в случае неосторожного обращения с огнем и возникновения пожара в доме, будет обязан выплатить 60 тысяч рублей. Иван Андреевич с легкостью подписал документ. Прибавил к цифре еще пару нулей и заметил: «Для того, чтобы вы были совершенно обеспечены, я вместо 60 000 рублей поставил 6 000 000. Это для вас будет хорошо, а для меня все равно, ибо я не в состоянии заплатить ни той, ни другой суммы». 
Именно с Крылова Гончаров «срисовал» своего главного персонажа – Ильи Обломова. Любимым предметом меблировки Ивана Андреевича действительно был его диван. Еще одной «достопримечательностью» дома считалась висящая над диваном картина: очень тяжелая и размещенная под критическим углом. Друзья не раз советовали хозяину закрепить ее как следует, чтобы не случилось беды. На что Крылов, не изменявший своим принципам, отвечал, что даже если картина и упадет, то пролетит по касательной, а значит, его голова останется цела. Крылов был очень азартным человеком. Он с удовольствием наблюдал за петушиными боями и виртуозно играл в карты, обчищая своих соперников до последней копейки. 

Крылов подарил потомкам настолько «родные» сюжеты, что фразы из его басен прочно утвердились в русской речи: «А Васька слушает да ест», «Ай, Моська! Знать, она сильна, что лает на слона», «Да только воз и ныне там» и многие другие. Не менее остроумен, а зачастую и саркастичен, был Крылов и в жизни. Так известен комментарий Крылова на постановку комедии «Урок дочкам», главные роли в которой сыграли знаменитые Катерина Семенова и Софья Самойлова. К тому времени обе женщины были матерями семейств, в почтенных летах и довольно объемисты. Крылов не поленился прийти на спектакль, а когда у него спросили мнение, ответил, что «опытные актрисы сыграли очень хорошо», только вот комедию надобно было назвать не «Урок дочкам», а «Урок бочкам». А вот еще анекдот. Как-то была у Крылова на ноге рожа. Он с трудом вышел на прогулку по Невскому. Проезжающий мимо знакомец, не останавливаясь, кричит: «Как рожа? Прошла?» «Проехала!» — пробубнил Иван Андреевич. Крылов не изменял своим привычкам до конца дней. Он нежился в лени и гурманстве. Этот умный человек, казалось, наслаждался ролью нелепого чудака. По просьбе Крылова каждый из друзей вместе с приглашением на его похороны получил экземпляр изданных басен, на котором под траурной лентой значилось: «Приношение на память об Иване Андреевиче, по его желанию». 

Улицы, носящие имя баснописца, есть минимум в 30 городах России. Иван Андреевич был первым баснописцем в русской литературе и, по сути, открыл для нее этот жанр.

Источник: vk.com

Ко Дню рождения Виктора Пелевина

22 ноября 1962 года родился Виктор Пелевин — русский писатель, автор культовых романов 1990-х годов: «Омон Ра», «Чапаев и Пустота» и «Generation „П“». Лауреат многочисленных литературных премий, среди которых «Малый Букер», «Национальный бестселлер» и премия Андрея Белого.

фото: h3.googleusercontent.com

Биография

Виктор Олегович Пелевин в Москве в семье Олега Анатольевича Пелевина, преподавателя военной кафедры МГТУ им. Н. Э. Баумана, в прошлом — кадрового офицера ПВО, и Зинаиды Семёновны Пелевиной (девичья фамилия Ефремова), работавшей заведующей отделом в одном из центральных гастрономов.

Семья Пелевиных вчетвером (вместе с бабушкой) жила в коммунальной квартире, в большой комнате с высокими потолками, в доме на Тверском бульваре, позже переехала в отдельную трёхкомнатную квартиру в районе Северное Чертаново.

В 1979 году Виктор Пелевин окончил среднюю школу № 31 с английским уклоном (сейчас гимназия им. Капцовых № 1520). Эта школа находилась в центре Москвы, на улице Станиславского (теперь Леонтьевский переулок), считалась престижной. После школы поступил в Московский энергетический институт (МЭИ) на факультет электрификации и автоматизации промышленности и транспорта, который окончил в 1985 году. В апреле того же года Пелевин был принят на должность инженера кафедры электрического транспорта МЭИ. Упоминалось также, что он служил в армии, в Военно-воздушных силах, однако годы его службы не назывались.

В 1987 году (по другим данным — в апреле 1985 года) Пелевин поступил в очную аспирантуру МЭИ, в которой проучился до 1989 года (диссертацию, посвящённую проекту электропривода городского троллейбуса с асинхронным двигателем, не защищал).

В 1989 году Пелевин поступил в Литературный институт имени А. М. Горького, на заочное отделение (семинар прозы Михаила Лобанова. Однако и здесь он проучился недолго: в 1991 году его отчислили[9] с формулировкой «за отрыв от института» (сам Пелевин говорил, что его отчислили с формулировкой «как утратившего связь» с вузом). По признанию самого писателя, учёба в Литературном институте ничего ему не дала.

Во время учёбы в Литературном институте Пелевин познакомился с молодым прозаиком Альбертом Егазаровым и поэтом (позднее — литературным критиком) Виктором Куллэ. Егазаров и Куллэ основали своё издательство (сначала оно называлось «День», затем «Ворон» и «Миф»), для которого Пелевин, как редактор, подготовил трёхтомник американского писателя и мистика Карлоса Кастанеды.

С 1989 по 1990 год Пелевин работал штатным корреспондентом журнала «Face to Face». Кроме того, в 1989 году он стал работать в журнале «Наука и религия», где готовил публикации по восточному мистицизму. В том же году в «Науке и религии» был опубликован рассказ Пелевина «Колдун Игнат и люди» (в Интернете можно найти также информацию, что первый рассказ писателя был опубликован в журнале «Химия и жизнь» и назывался «Дед Игнат и люди»).

В 1991 году Пелевин выпустил первый сборник рассказов «Синий фонарь». Сначала книга не была замечена критиками, однако спустя два года Пелевин получил за неё Малую букеровскую премию, а в 1994 году — премии «Интерпресскон» и «Золотая улитка».

В марте 1992 года в журнале «Знамя» был опубликован роман Пелевина «Омон Ра», который привлёк внимание литературных критиков и номинировался на Букеровскую премию. В апреле 1993 года в том же журнале был опубликован следующий роман Пелевина — «Жизнь насекомых».

В 1993 году Пелевин опубликовал в «Независимой газете» эссе «Джон Фаулз и трагедия русского либерализма». Это эссе, бывшее ответом писателя на неодобрительную реакцию некоторых критиков на его творчество, впоследствии стало упоминаться в СМИ как «программное». В том же году Пелевин был принят в Союз журналистов России.

В 1996 году в «Знамени» был опубликован роман Пелевина «Чапаев и Пустота». Критики говорили о нём как о первом в России «дзен-буддистском» романе, сам же писатель называл это своё произведение «первым романом, действие которого происходит в абсолютной пустоте». Роман получил премию «Странник-97», а в 2001 году вошёл в короткий список самой большой в мире литературной премии International Impac Dublin Literary Awards.

В 1999 году вышел «саркастический и ностальгический» роман Пелевина «Generation П». Во всём мире было продано более 3,5 миллионов экземпляров романа, книга получила ряд премий, в частности, немецкую литературную премию имени Рихарда Шёнфельда, и приобрела статус культовой.

В 2001 году Пелевин опубликовал философское эссе «Подземное небо», посвящённое загадочному и таинственному миру Московского метрополитена, его мрачным легендам и мистической связи с религиозным наследием античности.

В 2003 году, после пятилетнего перерыва в публикациях, вышел роман Пелевина «Диалектика переходного периода. Из ниоткуда в никуда» («DПП. NN»), за который писатель получил премию Аполлона Григорьева в 2003 году и премию «Национальный бестселлер» в 2004 году. Кроме того, «DПП (NN)» вошёл в короткий список премии Андрея Белого за 2003 год.

В 2004 году был издан шестой роман «Священная книга оборотня».

В 2006 году издательство «Эксмо» выпустило роман Пелевина «Empire V», который вошёл в короткий список премии «Большая книга». Текст «Empire V» появился в Интернете ещё до публикации романа. Представители «Эксмо» утверждали, что это произошло в результате кражи, однако некоторые предполагали, что это был маркетинговый ход издательства.

В октябре 2009 года вышел роман Пелевина «t». Автор книги стал лауреатом пятого сезона Национальной литературной премии «Большая книга» (2009—2010, третий приз) и стал победителем читательского голосования.

В декабре 2011 года Пелевин выпустил в издательстве «Эксмо» роман «S.N.U.F.F.». В феврале следующего года это произведение получило премию «Электронная книга» в номинации «Проза года».

В марте 2013 года вышел одиннадцатый роман Пелевина «Бэтман Аполло», являющийся продолжением «Empire V».

Затем выходили романы «Любовь к трём цукербринам» (2014), «Смотритель» (2015), «Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами» (2016).

В 2017 году вышел роман «iPhuck 10», который получил Премию Андрея Белого.

В 2018 году вышел роман «Тайные виды на гору Фудзи».

В августе 2019 года вышла последняя на данный момент книга «Искусство лёгких касаний». Книга включает в себя три повести, одна из которых продолжает события предыдущего романа «Тайные виды на гору Фудзи».

Источник: wikipedia.org

Ко Дню рождения Николая Перумова

Николай Даниилович Перумов, известный как Ник Перумов, родился 21 ноября 1963 года в Ленинграде (ныне — Санкт-Петербург). Окончил кафедру биофизики физико-механического факультета Ленинградского политехнического института. После этого работал около десяти лет в области молекулярной биологии в Ленинградском НИИ особо чистых биопрепаратов.

В конце 1970-х годов Перумов увлекся фэнтези, прочитал в оригинале книги Джона Толкиена и стал активистом толкиенистского движения. В 1993 году начинающий писатель опубликовал свою первую книгу — продолжение приключений в мире Толкиена — «Нисхождение Тьмы или 300 лет спустя». Через полгода вышла новая редакция этой книги под названием «Кольцо Тьмы».

Дебют принёс Перумову большую известность. Считается, что с этой книги началось русское фэнтези. После этого писатель «уходит» из толкиенского Средиземья, и действия остальных произведений происходят уже в новом перумовском мире — «Упорядоченное».

Крупнейшим творением Перумова является эпопея «Хранитель Мечей». Также он пишет и в жанре космической фантастики — «Череп на рукаве», «Череп в небесах».

В 1998 году Перумов с семьей переехал жить в Америку, где поселился в Северной Каролине, продолжая и писать, и работать по профессии биофизика.

За годы литературного творчества из-под пера фантаста вышло более полусотни книг общим тиражом более 6 миллионов экземпляров, что является рекордом для жанра фэнтези.

В 2004 году Перумов был признан лучшим фантастом Европы, а в 2006 году — Лучшим фантастом России. Награждён он и другими наградами и премиями. Начиная с 2007 года его роман «Гибель богов» был издан на английском языке. С тех пор произведения Перумова переведены ещё на польский, чешский, болгарский, шведский и другие языки.

По его роману «Не время для драконов» (в соавторстве с Лукьяненко) была сделана компьютерная игра.

В настоящее время Ник Перумов оставил работу по специальности, чтобы уделять больше времени своей семье и творчеству.

Источник: calend.ru

Ко Дню рождения Зинаиды Гиппиус

20 ноября 1869 года родилась Зинаида Гиппиус — русская поэтесса и писательница эпохи «серебряного века».

фото: historytime.ru

Зинаида Николаевна Гиппиус родилась в Белёве Тульской губернии, в немецкой дворянской семье юриста. Из-за работы отца семья часто меняла место жительства, и девочка училась во многих школах.

С детства Зина увлекалась поэзией и живописью, любила прогулки верхом. В 1888 году Гиппиус встретила своего будущего мужа Дмитрия Мережковского. В этом же году она начала печатать в «Северном вестнике» свои стихи и романы.

Смотрю на море жадными очами,
К земле прикованный, на берегу…
Стою над пропастью — над небесами,-
И улететь к лазури не могу.

Не ведаю, восстать иль покориться,
Нет смелости ни умереть, ни жить…
Мне близок Бог — но не могу молиться,
Хочу любви — и не могу любить.

Я к солнцу, к солнцу руки простираю
И вижу полог бледных облаков…
Мне кажется, что истину я знаю —
И только для нее не знаю слов.
«Бессилье», 1894

Гиппиус стояла у истоков русского символизма. Вместе с мужем они основали Религиозно-Философское Общество в Петербурге.

Позже выходят сборники рассказов Гиппиус на философские темы – «Алый меч», «Лунные муравьи». В 1911 году был написан роман «Чёртова кукла».

Пишет поэтесса и эссе, чаще всего под псевдонимом Антон Крайний, хотя использует и другие имена Лев Пущин, Товарищ Герман, Роман Аренский, Антон Кирша, Никита Вечер.

После Октябрьской революции 1917 года Гиппиус с мужем эмигрирует в Париж и в последующем сборнике стихов резко осуждает новый строй России. В эмиграции она продолжает заниматься творчеством, а также активной общественной деятельностью.

Зинаида Гиппиус умерла в Париже 9 сентября 1945 года. Похоронена рядом с мужем на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Источник: calend.ru

Эльдар Рязанов. «Воскресну для тебя, и не однажды…»

«Жизнь скоро кончится… Меня не станет…

И я в природе вечной растворюсь.

Пока живут в тебе печаль и память,

я снова пред тобою появлюсь.

Воскресну для тебя, и не однажды:

водою, утоляющею жажду,

прохладным ветром в невозможный зной,

огнем камина ледяной зимой.

Возникну пред тобой неоднократно,

— закатным, легким, гаснущим лучом

иль стаей туч, бегущих в беспорядке,

лесным ручьем, журчащим ни о чем.

Поклонится с намеком и приветом

кровавая рябиновая гроздь,

луна с тобою поиграет светом

иль простучит по кровле теплый дождь.

Ночами бесконечными напомнит

листва, что смотрит в окна наших комнат…

Повалит наш любимый крупный снег —

ты мимолетно вспомнишь обо мне.

Потом я стану появляться реже,

скромнее надо быть, коль стал ничем.

Но вдруг любовь перед тобой забрезжит…

И тут уж я исчезну насовсем»…

фото: rentv.cdnvideo.ru

Василий Шукшин. «Письмо любимой»

В пятнадцать лет я писал свое первое любовное письмо. Невероятное письмо. Голова у меня шла кругом, в жар кидало, когда писал, но — писал.
Как я влюбился.

Она была приезжая — это поразило мое воображение. Все сразу полюбилось мне в этой девочке: глаза, косы, походка… Нравилось, что она тихая, что учится в школе (я там уже не учился), что она — комсомолка. А когда у них там, в школе, один парень пытался из-за нее отравиться (потом говорили, только попугал), я совсем голову потерял.
Не помню теперь, как случилось, что я пошел провожать ее из клуба.

Помню, была весна… Я даже и не выламывался, молчал. Сердце в груди ворочалось, как картофелина в кипятке. Не верилось, что я иду с Марией (так ее все называли — Мария, и это тоже мне ужасно нравилось!), изумлялся своей смелости, страшился, что она передумает и скажет: «Не надо меня провожать», и уйдет одна. И мучился — господи, как мучился! — что молчу. Молчу, как проклятый. Ни одного слова не могу из себя выдавить. А ведь умел и приврать при случае, и…

На прощанье только прижал Марию покрепче к груди и скорей-скорей домой, как на крыльях полетел. «Ну, гадство! — думал, — теперь вы меня не возьмете!» Сильный был в ту ночь, добрый, всех любил… И себя тоже. Когда кого-нибудь любишь, то и себя заодно любишь.

Потом я дня три не видел Марию, она не ходила в клуб. «Ничего, — думал, — я за это время пока осмелею». Успел подраться с одним дураковатым парнем.
— Провожал Марию? — спросил он.
— Ну.
— Гну! Хватит. Теперь я буду.

Колун парень, ухмылка такая противная… Но здоровый. Я умел «брать на калган» — головой бить. Пока он махал своими граблями, я его пару раз «взял на калган», он отстал.
А Марии — нет (Потом узнали, что отец не стал пускать ее на улицу). А я думал, что ни капли ей не понравился, и она не хочет видеть меня, молчуна. Или — тоже возможно — опасается: выйдет, а я ей всыплю, за то, что не хочет со мной дружить. Так делали у нас: не хочет девка дружить с парнем и бегает от него задами и переулками, пока не сыщется заступник.

И вот тогда-то и сел я за письмо.

«Слушай, Мария, — писал я, — ты что, с этим Иванов П. начала дружить? Ты с ума сошла! Ты же не знаешь этого парня — он надсмеется над тобой и бросит. Его надо опасаться, как огня, потому что он уже испорченный. А ты девочка нежная. А у него отец родной — враг народа, и он сам на ножах ходит. Так что смотри. Мой тебе совет: заведи себе хорошего мальчика, скромного, будете вместе ходить в школу и одновременно дружить. А этого дурака ты даже из головы, выкинь — он опасный. Почему он бросил школу? Думаешь, правда, по бедности? А ху-ху не хо-хо? Он побывал в городе, снюхался там с урками и теперь ему одна дорожка — в тюрьму. Так что смотри. С какими ты глазами пойдешь потом в школу, когда ему выездная сессия сунет в клубе лет пять? Ты же со стыда сгоришь. Что скажут тебе твои родные мать с отцом, когда его повезут в тюрьму? А его повезут, вот увидишь. У него все мысли направлены — где бы только своровать или кого-нибудь пырнуть ножом. Ну, тебя он, конечно, не пырнет, но научит плохому. Какая про тебя славушка пойдет! А ты еще молодая, тебе жить да жить. А его песенка спета. Опасайся его. Никогда с ним не дружи и обходи стороной. Он знается с такими людьми, которые могут и квартиру вашу обчистить, тем более что вы — богатенькие. Вот он на вас-то и наведет их. А случись — ночное дело — прирезать могут. А он будет смотреть и улыбаться. Ты никогда не узнаешь, кто это тебе писал, но писал знающий человек. И он желает тебе только добра».

Вот так.

Много лет спустя Мария, моя бывшая жена, глядя на меня грустными, добрыми глазами, сказала, что я разбил ее жизнь. Сказала, что желает мне всего хорошего, посоветовала не пить много вина — тогда у меня будет все в порядке. Мне стало нестерпимо больно — жалко стало Марию, и себя тоже. Грустно стало. Я ничего не ответил.

А письмо это я тогда не послал.

фото: phototass2.cdnvideo.ru

(с) Василий Шукшин

Александр Вертинский. У меня завелись ангелята

У меня завелись ангелята,
Завелись среди белого дня!
Все, над чем я смеялся когда-то,
Все теперь восхищает меня!
Жил я шумно и весело — каюсь,
Но жена все к рукам прибрала.
Совершенно со мной не считаясь,
Мне двух дочек она родила.

Я был против. Начнутся пеленки…
Для чего свою жизнь осложнять?
Но залезли мне в сердце девчонки,
Как котята в чужую кровать!
И теперь, с новым смыслом и целью
Я, как птица, гнездо свое вью
И порою над их колыбелью
Сам себе удивленно пою:

«Доченьки, доченьки, доченьки мои!
Где ж вы, мои ноченьки, где вы, соловьи?»
Вырастут доченьки, доченьки мои…
Будут у них ноченьки, будут соловьи!

Много русского солнца и света
Будет в жизни дочурок моих.
И, что самое главное, это
То, что Родина будет у них!
Будет дом. Будет много игрушек,
Мы на елку повесим звезду…
Я каких-нибудь добрых старушек
Специально для них заведу!

Чтобы песни им русские пели,
Чтобы сказки ночами плели,
Чтобы тихо года шелестели,
Чтобы детства забыть не могли!
Правда, я постарею немного,
Но душой буду юн как они!
И просить буду доброго Бога,
Чтоб продлил мои грешные дни!

Вырастут доченьки, доченьки мои…
Будут у них ноченьки, будут соловьи!
А закроют доченьки оченьки мои —
Мне споют на кладбище те же соловьи.

1945

фото: korsakov-museum.ru


(с) Александр Вертинский

В лесу родилась елочка… История написания песни

Шла Великая Отечественная. В кабинет секретаря Союза писателей Александра Фадеева вошла необычная посетительница: нищая старуха с мешком в руках. Фадеев нахмурился.

— У вас ко мне какое-то дело? Старушка положила свой мешок на колени и сказала как-то неожиданно искренне:

— Жить тяжело, Александр Александрович. Помогите как-нибудь. — А что, неужели и вы тоже писатель? — с иронией спросил он.

— Я пишу стихи, — сказала женщина, как бы извиняясь. — Их печатали когда-то. Только очень давно.

— Как же вас зовут? — Раиса Адамовна Кудашева.

— Ну прочтите что-нибудь: — обреченно произнес Фадеев.

Извольте, — согласилась женщина и начала: «В лесу родилась елочка, В лесу она росла:»

Прошло 60 лет. В 2003-м к писателю Михаилу Холмогорову пришел приятель и сказал:

— А ведь ты можешь быть миллионером! Нужно только оформить бумаги. Михаил был озадачен. Как племянник и единственный наследник Раисы Кудашевой он действительно мог бы получать авторские отчисления. Но как потомственный интеллигент даже думать о таких вещах не мог. Но почему бы не попробовать? И Михаил начал разбирать семейные архивы — в официальных инстанциях родство нужно было еще доказать. История эта началась давно — в 1878 году, когда у Адама и Софьи Гедройц (в девичестве Холмогоровой) родилась дочь Раиса. Потом у супругов Гедройц появились на свет еще три девочки. Это было типичное старомосковское семейство — хлебосольное, веселое, с прислугой в белых фартуках и домашними спектаклями по праздникам. В старших классах гимназии Раиса начала писать стихи для детей. Да так удачно, что ее охотно печатали в детских журналах. Раису ждало безоблачное будущее хозяйки интеллигентного московского дома и поэтессы-любительницы, но случилось несчастье — умер отец. Как старшая дочь Рая взяла на себя заботу о матери и младших сестрах — пошла работать гувернанткой в богатый дом. Теперь она уже не могла подписывать стихи своим именем. В высших кругах сочинительство считалось делом предосудительным. В 1902 году Раиса устроилась на работу к князю Алексею Ивановичу Кудашеву. Он овдовел и никак не мог прийти в себя после утраты любимой жены, поэтому забота о наследнике почти целиком легла на плечи гувернантки. Раиса по-матерински привязалась к воспитаннику, который лишился матери и почти не видел отца, и он, в свою очередь, тоже обожал Раечку.

— Раечка, а у нас будет елка? — спросил он накануне Нового года.

— Конечно будет, — ответила Рая.

— А гости будут?

— И гости.

— А какой стишок я буду им читать?

— Ну, хочешь, выучим с тобой Пушкина.

-А у Пушкина есть стихи про елочку?

Раиса задумалась и ничего не смогла вспомнить. — А ты непременно хотел бы про елочку?

— Непременно.

Мальчик уснул. Раиса пошла к себе в комнату и начала сочинять. Она представила себе детишек, бегающих вокруг елки, и Алешеньку в нарядном бархатном костюмчике. Он стоит под елкой и читает: «Гнутся ветви мохнатые / Вниз к головкам детей. / Блещут бусы богатые / Переливом огней:» А потом представила себе елочку, но только в лесу. Как она стоит там, одинокая: «Метель ей пела песенку, спи, елочка:» И она вспомнила, что ей уже 27 лет, а она никак не дождется своего праздника. Получилось что-то личное. И почему-то вспомнился князь. Ему было 50 — не такой уж и старик. Утром он посмотрел на нее как-то тепло и внимательно и почему-то назвал Раей, а не Раисой Адамовной, как обычно. Она тряхнула головой, чтобы отогнать ненужные мысли и напрасные надежды. К утру стишок был готов. А днем она отнесла его в журнал «Малютка», где ее ждали и любили как постоянного автора. Подписалась, как обычно, буквами «А. Э.». Вот, собственно, и все. Рае не показалось: князь действительно стал обращать на нее внимание. Они все чаще оставались вдвоем как будто случайно. Князю в срочном порядке нужно было обсудить с гувернанткой отметки мальчика, новое стихотворение очередного декадента… Но оба не решались признаться в своих чувствах даже себе самим. Она — потому что не смела и думать о такой выгодной партии. Он — потому что боялся оскорбить ее гордость. Все-таки разница в возрасте. Только через три года князь предложил своей гувернантке руку и сердце. Так Раиса Гедройц стала княгиней Кудашевой.

— Тетя Рая совсем не была похожа на княгиню, — вспоминает Михаил Холмогоров. — Когда мне было пять лет, мама взяла меня к ней в гости. Тетя Рая оказалась совсем старенькой. Они с сестрой, такой же старушкой, ютились в малюсенькой комнате, похожей на чулан. А потом во время прогулки мама показала мне особняк на углу Воротниковского и Старопименовского переулка.

— Раньше этот дом принадлежал тете Рае, — сказала она вдруг.

Миша никак не мог поверить, что нищая старушка жила когда-то во дворце. В 70-е особнячок сломали, и от единственного счастливого времени в жизни Раисы Кудашевой не осталось ни следа. Тогда, в начале века, ее называли княгиней, у нее был собственный дом, любящий муж и приемный сын. Раиса уже почти позабыла о своих стишках про елочку. Как-то Раиса Адамовна с семейством ехала в Петербург. Попутчицами оказались бабушка и ее внучка. Познакомились, разговорились. Старушка попросила внучку спеть песенку. И девочка, расправив юбочку, запела:

— В лесу родилась елочка, в лесу она росла!

— А что же это за чудесная песенка? — спросила Кудашева с замиранием сердца.

— О, это знаменитая новогодняя песенка из альбома композитора Бекмана. Он называется «Верочкины песенки». Просто клад для домашнего музицирования!

Князь слушал вполуха и читал газету. Когда они остались одни, Рая решила: момент настал. То, что она тайно печатает стихи, тяготило ее. Ей хотелось, чтобы муж знал все.

— Ты слышал песенку? — спросила она нерешительно.

— Да. Прелестная, — улыбнулся князь. Похоже, он догадывался, куда клонит жена.

— А слова? Слова тебе понравились?

— О, я бы хотел познакомиться с автором, — князь улыбнулся еще шире.

— Это я написала. Для нашего сына, — проговорила, краснея, княгиня.

— Никогда не сомневался в твоих талантах, — сказал князь и поцеловал жену. Так Рая узнала, что она автор слов модной песенки. Впервые пути песни и ее создательницы пересеклись, чтобы снова разойтись, и уже надолго. К 1914 году обожаемый воспитанник Алеша вырос. Он бредил войной и сбежал на фронт. Отец, который уже перешагнул рубеж 60-летия, слег, не выдержав волнений, и вскоре умер — не выдержало сердце. Спустя некоторое время пришло извещение о смерти мальчика. Княгиня разом потеряла все. Так что утраты революции она приняла почти что равнодушно. 1917 год Кудашева провожала в полном одиночестве. Княгиня сидела у печурки и грела руки. Прислуга разбежалась. Она была одна, куталась в шаль и подбрасывала в огонь остатки мебели. Все бумаги, напоминающие о прошлом, давно пошли на обогрев комнаты. Только некоторые она оставила себе. И среди них — черновик стихотворения про елочку. Внезапно в дверь постучали. Она открыла. Красные матросы зашли в дверь, оставляя черные следы на паркете. Один из них, видимо, главный, вынул изо рта окурок, затушил о стену и бросил на пол.

— Что вам угодно? — спросила княгиня как можно спокойнее.

— Нам угодно, — издевательски прищурился матрос, — чтобы ты, контра, в течение десяти минут исчезла из дома, незаконно отнятого у трудового народа. Раиса Адамовна безропотно собрала вещи. Так началась ее новая жизнь. В этой жизни главным было стать как можно незаметнее, чтобы никому даже в голову не пришло о чем-то ее расспрашивать. В конце концов ей удалось устроиться в районную библиотеку, где она и просидела тихой мышкой до самого 1941 года. Между тем песенка жила триумфальной и праздничной жизнью. Ее пели на всех детских утренниках, исполняли на главной елке страны в Колонном зале, на ее сюжет рисовали открытки. Это была главная новогодняя песня страны. А создательница ее текста, никем не опознанная, выдавала в районной библиотеке советские книжки и классику, а по вечерам возвращалась в коммуналку к своим книгам, любимому коту и воспоминаниям. Как-то по радио она услышала бодрый дикторский голос: «Песенка про елочку, слова и музыка композитора Бекмана». Она позвонила жене своего племянника, Анне Холмогоровой (маме Михаила). Та возмутилась. Мало того что автор слов всенародной песни живет на нищенскую зарплату, так о нем еще и никто не знает! Может быть, и деньги за это получает кто-то другой!

— Давайте попробуем доказать, что автор — это Вы, — неожиданно для себя предложила она престарелой родственнице.

— Да как же это? — испугалась Раиса Адамовна. — Голубушка, не нужно. Стара я уже для таких подвигов. Да и происхождение мое… Не дай Бог кто узнает…

— А мы все же попробуем, — не унималась родственница. Вот тут-то и пригодился черновик стихотворения, сохраненный Раисой Адамовной в далеком 18-м году. А еще в архиве чудом отыскались гонорарные ведомости всеми давно забытого журнала «Малютка». Состоялся суд. Деликатный вопрос о принадлежности к эксплуататорским классам удалось обойти. Процесс был выигран, и Кудашева была официально признана автором песни и должна была получать деньги с каждого ее исполнения. Но по-настоящему известной Раиса Адамовна стала только в 1958 году. Тогда в «Огоньке» работал будущий «отец» Электроника — Евгений Велтистов. Он бродил по городу в поисках интересных людей и набрел на Кудашеву. Появившееся в новогоднем «Огоньке» интервью переменило жизнь 80-летней старушки. Ей стали писать и звонить незнакомые люди, ее приглашали в школы и детские сады. Но было слишком поздно. «Я стараюсь крепиться и не падать духом, — писала Кудашева своей подруге Анне Ивановне Сытиной. — Не по силам я затеяла дело, слишком поздно эта история подошла ко мне». Михаил Холмогоров сидел у главного нотариуса города Москвы. Тот внимательно выслушал историю детской песенки и ее создательницы.

— К сожалению, я ничего не могу для вас сделать. Когда умерла Ваша родственница, срок действия авторского права был другим. И он давно истек. А закон обратной силы не имеет. Михаил выслушал вердикт, понял, что миллионером ему никогда уже не стать и… совсем не огорчился. Пусть останется все как есть. Недавно на могиле Кудашевой на Пятницком кладбище Михаил поставил памятник. На нем — слова песенки про елочку. А сама песенка принадлежит всем. Неизвестная «Елочка» Раиса Кудашева посвятила своему воспитаннику не песенку, а сценарий детского утренника. Дети должны были по очереди зачитывать строфы. Но полный вариант песни начинается четырьмя неизвестными строфами:

«Гнутся ветви мохнатые Вниз к головкам детей; Блещут бусы богатые Переливом огней; Шар за шариком прячется, А звезда за звездой, Нити светлые катятся, Словно дождь золотой: Поиграть, позабавиться Собрались дети тут И тебе, ель-красавица, Свою песню поют. Все звенит, разрастается Голосков детских хор, И, сверкая, качается Елки пышный убор. В лесу родилась елочка, В лесу она росла, Зимой и летом стройная, Зеленая была:»

фото: i1.wp.com

© Геннадий Перминов

Ленинградская Мадонна


44 года назад, 13 ноября 1975 года, ушла из жизни легендарная поэтесса Ольга Берггольц.

Её называли ленинградской Мадонной, музой блокадного города. Ольга Берггольц стала одним из символов осаждённого Ленинграда.Стихами Ольги Берггольц, подчёркивающими неумолимую стойкость жителей блокадного Ленинграда, зачитывались миллионы. Она была «голосом города» почти все девятьсот блокадных дней.

«Писать честно, о том именно, что чувствуешь, о том именно, что думаешь, — это стало и есть для меня заветом», — сказала Берггольц в начале своего творческого пути и осталась верна себе до конца.

Стихами Берггольц, пронизанными признанием к жителям блокадного города, зачитывались миллионы людей. Она не бросила Ленинград, когда была возможность эвакуироваться, став одним из главных символов Северной столицы. Почти все 900 дней блокады она поднимала дух изможденных голодом людей, работая на ленинградском радио.

«В истории ленинградской эпопеи она стала символом, воплощением героизма блокадной трагедии. Ее чтили, как чтут блаженных, святых», — говорил о ней писатель Даниил Гранин. Обаятельный сплав женственности и размашистости, острого ума и ребячьей наивности — такой Ольга запомнилась современникам. Ольга Берггольц разделила судьбу своего народа. И все же далеко не каждой женщине довелось пройти через такие испытания, через которые прошла Ольга. При этом она не ожесточилась сердцем, а продолжала любить…

«Что может враг? Разрушить и убить. И только-то. А я могу любить…»
Но и страшные обстоятельства ее жизни не смогли загасить в ее душе немеркнущий огонь любви к своей Родине.

источник фото: https://vk.com/

У Ольги Берггольц, родившейся 16 мая 1910 года на старой питерской окраине — Невской заставе —в семье врача, было обычное дореволюционное детство, обычная для девушек тех лет комсомольская юность, первые опубликованные стихи, первая любовь… Когда ей исполнилось восемнадцать, она вышла замуж за молодого талантливого поэта Бориса Корнилова, сделавшего ей предложение у подножия Медного всадника. Но дальше романтическая история заканчивается, и беды начинают с завидным упорством преследовать Берггольц, словно проверяя ее на прочность.

Через несколько лет Корнилова, автора слов известной советской «Песни о встречном», лившейся из каждого репродуктора, расстреляют, как врага народа (к тому времени они развелись с Ольгой, но она продолжала посвящать ему стихи). Проходившая свидетелем по делу Корнилова Ольга после допроса потеряет ребенка. Умрут в детстве обе дочери Ольги — Майя и Ирина, а ее саму, беременную четвертым ребенком, которого тоже не удастся сохранить в нечеловеческих условиях тюрьмы, арестуют в декабре 1938 года, обвинив в подготовке покушения на товарища Жданова. В тюремную больницу с кровотечением, открывшимся во время допроса, ее поведут босиком по снегу, под конвоем…

«Ощущение тюрьмы сейчас, после пяти месяцев воли, возникает во мне острее, чем в первое время после освобождения. Не только реально чувствую, обоняю этот тяжелый запах коридора из тюрьмы в Большой Дом, запах рыбы, сырости, лука, стук шагов по лестнице, но и то смешанное состояние обреченности, безвыходности, с которыми шла на допросы… Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули ее обратно и говорят: «живи», — писала Ольга в декабре 1939 года в своем тщательно скрываемом от посторонних глаз дневнике.

После освобождения и полной реабилитации она вернулась в пустой дом, где навсегда умолк детский смех, к тяжело больному мужу — Николаю Молчанову, с которым вместе училась в университете. В лютую блокадную зиму 1941 года он умрет от истощения у нее на руках… Нестерпимо болели и зияли глубокие раны в ее истерзанной душе. Но поэтесса еще не успела ощутить во всей мере свои утраты и свою боль, как грянула Великая Отечественная война.

Ольга, как и другие жители блокадного Ленинграда, была совершенно истощена, но держалась на удивление стойко. Какая же сила воли таилась в этой хрупкой романтичной женщине! Она не унывала, не падала духом, а каждый день садилась к микрофону (на второй день войны Берггольц пришла работать на ленинградское радио), и ее мягкий, спокойный голос, наполненный уверенностью и энергией, вселял надежду на то, что враг будет отброшен от стен героического города, что будет одержана победа.

Анна Ахматова, отправляясь в эвакуацию, звала ее с собой как личного сопровождающего, но Берггольц отказалась. Лишь в конце 1942 года ее уговорили ненадолго слетать в Москву — Ольге грозила смерть от истощения. Поэтесса вспоминала: «Я не доставила москвичам удовольствия видеть, как я жадно ем… Я гордо, не торопясь, съела суп и кашу…» Находясь в столице, она тосковала по Ленинграду и при первой же возможности вернулась обратно — в голод, в холод, во мрак, в безжалостное блокадное кольцо. «Тоскую отчаянно… Свет, тепло, ванна, харчи — все это отлично, но как объяснить им, что это вовсе не жизнь, это сумма удобств. Существовать, конечно, можно, но жить — нельзя. Здесь только быт, бытие — там…» — писала она из Москвы.

Писатель Александр Фадеев, видевший Берггольц в блокадную зиму 1941 года, вспоминал: «У нее умер муж, ноги ее опухли от голода, а она продолжала ежедневно писать и выступать. И в ответ на ее стихи к ней посыпались письма от рядовых ленинградцев — товарищей по горю и борьбе». Фадеев сказал и о главной причине беспримерного нравственного влияния слова «Блокадной музы»: «она говорит не о выдающихся людях Ленинграда, а о самом обыденном рядовом ленинградце».

В Ленинграде закалял себя высокий дух народа, и Берггольц не могла остаться от этого в стороне. Чтобы достигнуть вершин духа, человеку надо испытать «ощущение значительности всеобщей жизни, проходящей сквозь его жизнь, а, может быть, вернее сказать — ощущение значительности своей жизни, неотделимой от жизни всеобщей», — говорила поэтесса. И вот эту неотделимость от жизни всеобщей она ощущала в Ленинграде. «Небывалый опыт человечества», — скажет Берггольц о блокадной трагедии.

Ольга сумела подняться над своей изможденной плотью, над своим личным горем, над своими личными невосполнимыми утратами и своей жизнью провозгласить величие и стойкость человеческого духа. Никто, кроме нее, так возвышенно-трагически не написал о подвиге Ленинграда, который был для нее и ее искромсанной судьбой, и вершиной жизни, любви и счастья, и великим будущим.

Покуда небо сумрачное меркнет,
Мой дальний друг, прислушайся, поверь.
Клянусь тебе, клянусь, что мы бессмертны,
Мы, смертью попирающие смерть.

Она самим своим существованием оказывала духовную поддержку осажденному городу, представала перед измученными жителями Ленинграда воплощенной Надеждой и Состраданием, и это было лучшее, что могла сделать поэтесса для своего народа. Изо дня в день, на грани жизни и смерти, из последних сил, Берггольц совершала духовный подвиг. Недаром немецкие фашисты включили ее в список лиц, подлежащих немедленному уничтожению в случае взятия города.

Тянулись трагические дни, смерть подступала со всех сторон, но город-герой не сдавался. И вот, наконец, 18 января 1943 года голос Ольги Берггольц зазвучал по радио с небывалым торжеством: «Ленинградцы! Дорогие соратники, друзья! Блокада прорвана! Мы давно ждали этого дня, мы всегда верили, что он будет… Ленинград начал расплату за свои муки. Мы знаем — нам еще многое надо пережить, много выдержать. Мы выдержим все. Мы — ленинградцы. Уж теперь-то выдержим, теперь-то мы хорошо почувствовали свою силу. Клянемся тебе, Большая земля, Россия, что мы, ленинградцы, будем бороться, не жалея сил, за полное уничтожение блокады, за полное освобождение советской земли, за окончательный разгром немецких оккупантов».

Наверное, самым главным качеством Ольги Берггольц была верность в самом высоком, а, пожалуй, и в религиозном смысле этого слова. «Приидите, вси вернии»… Алексей Максимович Горький, которому Ольга Берггольц отправила свою повесть «Углич» и первый сборник стихотворений, в шутку называл ее тетей Олей.

— Тетя Оля, — сказал он как-то при встрече, — а ведь вы верящая.
— Что вы, Алексей Максимович, — возразила Ольга, — я безбожница! Я давно порвала с религией.
— Не верующая, а верящая! — подчеркнул Горький.

Она верила в Победу, в свой народ, в свою Родину с самого начала войны. Еще в декабре 1941 года она утверждала: «Живы. Выдержим. Победим!» А когда Великая Победа стала явью, она нашла слова, что рвались наружу из глубины ее души: «Ты прекраснее, чем нам мечталось… Ты — Победа. Ты превыше слов».

«Писать честно, о том именно, что чувствуешь, о том именно, что думаешь, — это стало и это и есть для меня завет», — сказала она в начале своего творческого пути и осталась верна себе до конца. Ее лирическое откровение, ее главная книга — «Дневные звезды». В этой книге Берггольц рассказывала и о том, как прощалась в Ленинграде с умиравшей бабушкой. «Вот как она умирает: не спеша, торжественно, — писала поэтесса. — Вот прощается, благословляет… Это все, чем может она принять участие в войне… Это ее последний труд в жизни. Не смерть — последнее деяние. По-русски умирает, верней, отходит — истово, все понимая… Разве трудиться, любить, без конца любить, так, чтоб в последний час свой помнить о родных, о Родине, — это не чистейшие вершины духа?..»

источник фото: gradpetra.net

Именно знаменитые строки Ольги Берггольц «Никто не забыт, ничто не забыто» были высечены на гранитной стеле Пискаревского мемориального кладбища. Она хотела после смерти лежать там, вместе с жертвами блокады. Но Ольгу Берггольц, ушедшую из жизни 13 ноября 1975 года, похоронили на Литераторских мостках Волкова кладбища.

«Я слишком часто повторяю слово «счастье» на этих листах, — писала Ольга Берггольц в своей главной книге, — в тот день ничто из бесчисленных горестей моих не вспомнилось мне, ни на миг не овладело душою — ни смерть дочерей, ни несправедливое обвинение в 1937 году, видение которых до войны было неодолимо… Ничего этого не вспоминалось мне, ничто не обжигало, не мучило. Нет, я шла по одним вершинам, мною владело только наше высокое и прекрасное, только счастье и упоение жизнью»…

Был день как день.
Ко мне пришла подруга,
не плача, рассказала, что вчера
единственного схоронила друга,
и мы молчали с нею до утра.
Какие ж я могла найти слова,
я тоже — ленинградская вдова.
Мы съели хлеб, что был отложен на день,
в один платок закутались вдвоём,
и тихо-тихо стало в Ленинграде.
Один, стуча, трудился метроном..

источник фото: my-peterburg.ru

источник: Журнал «Культурная Столица»

Эльдар Рязанов. Если утром где-то заболело…

Если утром где-то заболело,
Радуйся тому, что ты живой.
Значит вялое, потасканное тело
Как-то реагирует порой.

Вот ты пробудился спозаранок,
Организм твой ноет и свербит.
Не скорби о том, что ты подранок,
А проверь-ка лучше аппетит.

Если и со стулом все порядке,
Смело челюсть с полки доставай,
Приступай к заутренней зарядке,
На ходу протезов не теряй.

И, сложив себя из всех кусочков,
Наводи фасон и марафет,
Нацепи и галстук, и носочки,
Распуши свой тощий перманент.

Главное, под ветром не качаться,
Чтобы не рассыпаться трухой.
А вообще ты выглядишь красавцем,
На молодку бросил взгляд лихой.

Силы подкрепив свои кефиром,
Ты готов сражаться с целым миром,
Показать всем кузькину мамашу,
Чтобы, елки-палки, знали наших.

Если ж нету спазмов спозаранок,
Коль кефир не пьешь, не ешь баранок,
Может, час неровен, тебя нет,
Коль пусты и душ, и рукомойник,
Может, ты уже того, покойник.
Сослуживцы вешают портрет.

Так привет вам, утренние боли,
Вы благая весть, что я живой,
Что еще я порезвлюсь на воле
С этой вот молодкой озорной.
Раз продрал глаза, всего ломает,
Чую, рвется жизненная нить.
А молодка позы принимает.
Дура, надо в скорую звонить…

© Эльдар Рязанов